Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/h130/data/www/assdin.ru/engine/modules/show.full.php on line 243  Культура единения как отражение синтеза мифического и религиозного сознания. » Осетия | Официальный сайт религиозной организации осетинской традиционной веры
15.12.2017 17:08

Культура единения как отражение синтеза мифического и религиозного сознания.

Автор: admin / 11-09-2011, 23:05 / Категория: Статьи

                                                                                                       Цораев З.У.

 

                  Культура единения как отражение синтеза

                  мифического   и религиозного сознания

 

 

      Вопрос о соотношении мифа и религии (соответственно мифического и религиозного сознания) в культуре это не только вопрос чисто научного интереса, обусловленного необходимостью выявления их исторического первенства или  субстанциального характера.  Как показывает история человечества, по крайней мере, последних трёх тысячелетий, именно на поле «миф-религия» развернулась жесточайшая идеологическая борьба, в результате которой окончательно оформились известные сегодня два крайних подхода в понимании всего комплекса идей, отражающих духовное бытие человека и способы связи его со сверхчувственным, истинно реальным  миром.

   Речь идет, прежде всего, о хорошо известных  религиозных учениях (получивших, на наш взгляд, вполне адекватное определение как  религии чистого опыта и догматические религии), расходящихся по ряду принципиальных вопросов в понимании природы сверхъестественного,  места человека в мировом целом, путей достижения истинного знания, смерти и бессмертия. (см.: Торчинов Е.А. Религии мира: опыт запредельного. Психотехника и трансперсональные состояния. СПб: центр «Петербургское Востоковедение», 1998 [Электронный ресурс] - Режим доступа- http: // www.e-puzzle.ru)

    Религии чистого опыта не отвергают мифологию, включая её в орбиту своего влияния, и используют древние мифические архетипы для достижения целей эзотерических практик. Догматические религии напротив, как правило, пренебрегают древней мифологией, однако, неистребимая тяга человека к мифическому побуждает харизматических лидеров к созданию вторичной мифологии, которая обычно отражает сиюминутные субъективные интересы её творцов. Непрекращающаяся, и сегодня, острая идеологическая борьба между диаметрально противоположными подходами накладывается на реальные политические, экономические, социальные, национальные, культурно-нравственные  и духовные проблемы развития современного мира, неотъемлемой частью которого является Российское общество.  Не остался в стороне от острых и противоречивых процессов, протекающих в мире, и   Северный Кавказ. Последние 2 десятилетия характеризуются колоссальными подвижками в сфере межнациональных отношений, перестройкой всей духовной сферы жизни северокавказских народов, сопровождающейся ломкой тысячелетних традиций и заменой исконных культурных и религиозных кодов  чужеродными, импортными. В связи с этим необходимо отметить, что решение целого узла проблем, сковывающих сегодня развитие Северокавказского региона, может быть успешным лишь на базе интегрированных знаний об особенностях кавказского мифотворчества, древней религии, о прошлом народов Северного Кавказа и специфике их материальной и духовной культуры.  Несколько забегая вперёд подчеркнём, что наш анализ соотношения мифа и религии основан не на их противопоставлении, а, напротив, на понимании их сущностного единства, выражающегося в преемственности целого ряда идей, а также способов их реализации  в ритуальной и культовой практике.

 

                                             Теологический код

 

С момента своего возникновения миф и религия становятся фактором социального развития, одновременно и загадкой и разгадкой потусторонних свойств бытия. Как писал К.Ясперс, «человек есть действительность своего отношения к Богу… В любое время основанием  человеческого бытия является  то, в каких богов он верует, какой облик  принимает для него трансценденция»  [ Ясперс, К. Всемирная история философии.  Введение    Пер. с нем.  СПб.,   2000. С. 74].   Существенную роль в понимании и раскрытии природы мифорелигиозного сознания, концентрированно выражающего осевые проблемы бытия человека в мире, может играть социокультурный подход,  учитывающий сложившиеся в философии и науке различные парадигмы. Связующим началом, на наш взгляд,  здесь выступает  концепт теологического кода, посредством которого можно охватить, как глубинные архетипические (в юнговском смысле) пласты переживаний,  так и психотехнику и ритуально-культовые действия, соединяющие все (в том числе и догматические) проявления религии в единый феномен. С этих позиций мы попытаемся проанализировать диалектику взаимосвязи мифического и религиозного сознания и выявить его роль в практическом обосновании системы ценностей отражённой в традиционной духовной культуре и в Нартском эпосе.

        Отправным пунктом нашего анализа является общетеоретическое положение о том, что смыслообразующая активность  человека относится к  идеологической сфере и представляет собой способ концептирования [Мелетинский  Е.М. Поэтика мифа. - М., 1976. С.163] реальности, а кодирующее действие переводит идеи и смыслы  в духовно-практическую плоскость, способствуя осуществлению в реальной действительности идеальных схем и проектов.

     На основе сформулированных общих предпосылок (См.: Цораев З.У. Теологический код: постановка проблемы // Философские исследования. Ежеквартальный независимый журнал.  2010. №1-2. С.111-121) мы можем представить  рабочую модель теологического кода. В самом общем виде теологический код – это духовно-информационная программа, стержень которой - устойчивые психологические структуры, концентрированно выражающие религиозные чувства и переживания (опыт общения с трансцендентным), а важнейшие структурные подразделения - мифические и религиозные образы, знаки и символы,  ритуальная практика  и культы. Все элементы этой программы выступают в системном единстве и играют роль канала сверхчувственной информации, по которому транслируется и воспроизводится совокупность базовых представлений и принципов, передающих божественную основу мира и человека. В культурно-историческом аспекте теологический код предстаёт в качестве некой транспоколенной парадигмы,  расшифровка и распечатка которой проявляется в   историческом процессе, в   вещно-событийной природе социума,  а также в функционировании религиозных институтов. Включая в себя   на практическом уровне предустановленные комбинации религиозных знаков и символов,   задача которых  состоит в том, чтобы перерабатывать, упорядочивать,   хранить   и передавать поступающую  информацию, теологический код, как система правил, представляет собой механизм идентификации сверхчувственных смыслоразличительных признаков, божественных сообщений  и порождения новых духовных смыслов.

    Членение смыслоразличительных признаков может осуществляться на основе частного и  фундаментального теологического кода.     Фундаментальный кодифицирует постижение реальности посредством совокупности специфичных для него  приёмов, как то: психотехника, молитва, отправление культа, ритуальные действия(например песнопения) ,   тогда как частный (код конкретной отдельной религии) обеспечивает коммуникацию на базе согласованных норм , правил и догматов. В целом, не вызывает сомнения тот факт, что код конкретного религиозного учения выстраивается на базе общего теологического кода, при этом следует различать два момента:

1) переживания, связанные с постижением первичной реальности и

2) коннотации, обусловленные спецификой конкретного религиозного учения.

    Например, устная молитва как вербальное сообщение существенно влияет на денотативную и коннотативную значимость визуальных фактов (изображений богов и святых), испытывая  от них  обратное воздействие.

 

                                         От мифа к религии

 

 

      Миф как первая ступень развития мировоззрения в силу своей синкретичности  не различает объективного и субъективного,  синтезирует фитоморфные, зооморфные и антропоморфные признаки, переносит последние на природу. В мифах древних народов силы природы всегда отождествляются с человеческими силами, а ее процессы – с человеческими действиями. Мифическое мышление  в попытке объяснить явления природы опирается на их сравнение с человеческими поступками и мотивами. Открытие духовной всеобщности в человеческих силах и свойствах, которая могла распадаться на множество духов, способствовало расширению религиозного опыта, который становился и в самом деле путём связи человека с подлинным бытием сущего, фактически методом раскрытия в себе абсолюта.

    Этот же путь вёл и к рождению абстрактных представлений, посредством которых человек осваивал доселе ему неведомые свойства мира и собственные переживания. Помимо положительных результатов были получены и такие, благодаря которым происходило удвоение бытия, разделение на там и здесь, на посюстороннее и потустороннее на создателя и тварный мир и т.д. Не случайно, одним из важнейших признаков отличающих религию от мифа является способность человека отделять субъективное от объективного, что собственно говоря и привело к абсолютизации отдельных природных или искусственных объектов и приданию им свойств кумиров, наделённых беспредельными возможностями.

Жизнь высших духовных сил оказалась непосредственно связана с жизнью людей. Живя в лесах и горах, люди населили их божественными существами, а расселившись в городах, предоставили богам права «гражданства», избрав себе в покровители, отдельное божество. Афиняне, например,  приняли Афину, Дельфы - Аполлона.    Жизнь в повозке коррелирует с иными духовными силами, которые не привязаны к определённому месту. У алан, например, в IV в. н.э., по свидетельству Аммиана Марцеллина, религиозные взгляды практически мало отличались от   скифских. «Нет у них ни храмов, ни святилищ, нельзя увидеть покрытого соломой шалаша, но они втыкают в землю по варварскому обычаю обнажённый меч и благоговейно поклоняются ему, как Марсу, покровителю стран, в которых они кочуют»  [Аммиан Марцеллин. Римская история. -  СПб. , 1994 .С. 31, 2, 23].

        У оседлого грека и римлянина возник культ богов той местности, в которой они пребывали. Остальное пространство выпадало из их кругозора. Духи, почитаемые номадами, обладают невероятной подвижностью и сами восседают на чудесных конях Авсургах. Так, Уастырджи - это специфически номадический дух, покровительствующий воинам, путникам – всем, отправляющимся в балцы. Уастырджи есть посланник неба, вездесущий дух, внезапно появляющийся и также внезапно исчезающий.

        Жречество у номадов не заняло  того руководящего места, какое оно приобрело у оседлых народов, например, в Египте или в Индии. Причина в том, что у жрецов ноги «тяжёлые», а у номадов «лёгкие». Кочевнику безразлично  «где», для него важно «как». Вся природа является храмом, поскольку на весь окружающий мир устремлён номадический взгляд. Жрец по природе существо оседлое. Он связан с определённым местом и гением этого места. Он поселяет бога в дом, в храм, управляя своим божеством, умилостивляя его жертвоприношениями. Вездесущность номада коррелирует с вездесущностью его божества, которое распространяет своё влияние на бесконечные просторы и обнаруживает себя в любой точке Вселенной.

       Анахарсис, выведенный Плутархом в «Пире семи мудрецов», заметил, что «этот бог (подлинный бог - З.У.) или единственный свободный, или хотя бы самый свободный из богов: он живёт по собственному закону, он всевластен и никому не подвластен, он царствует и держит бразды» [Плутарх. Пир семи мудрецов  / Исида и Осирис  /. Пер. с древнегр.- Киев,   1996. -12; 190]. Ссылаясь на высказывание Фалеса «Всё полно богов»  Анахарсис утверждал, что все « замечательные события совершаются по  божьей воле»  [там же, 21;207]. Точно так же, как тело есть орудие души, душа есть орудие бога. Совершая некоторые движения, сама по себе душа вверяет какие-то движения  божественной воле, чтобы она направляла их. Всё в мире: огонь, вода, ветер, облака и всё живое подвластно движениям божества.

           «История»  Геродота зафиксировала доступный внешнему восприятию культ так называемого семибожия - официальный  пантеон мифологической  религии скифов.      Скифские боги предстают во всей своей наглядности и осязаемости, поэтому мифологический бог в отличие от абстрактного   есть не схема,   а скорее всего символ.

         С.Бессонова отмечает, что в скифском пантеоне не было определённого верховного божества, «вернее, во главе стояла триада древних божеств,  олицетворявших три священные стихии (Табити-Папай-Апи), имевших высший моральный авторитет и космогонические функции»  [Бессонова, С.С. Религиозные представления скифов. – Киев ,1983. С.56]. Скажем, в  культе скифской Табити воплощается единство всего социального организма, порождающее начало, связь с землёй [См.: Артамонов, М.И. Антропоморфные божества в религии скифов   // Археологический сборник Государственного Эрмитажа. - Л., 1961, вып. 2. С.57-87].
И это не случайно, поскольку она символизирует солнечное тепло и тепло очага, объединяя, таким образом, весь видимый  и светоносный  Космос. Её аналогией   в Махабхарате является Тапати, а в  Нартском эпосе Ацырухс  [См.: Дюмезиль, Ж. Скифы и нарты.   пер. с франц. - М.: Наука.   1990. -

  с. 98-116; 39, с. 28-36]. Если в культе Табити подчёркивается хтоническая сущность, то это лишь в том смысле, что Табити представляется в качестве Великой Богини-матери или олицетворением порождающего начала. Как видим, речь идёт о земных функциях, о видимой внешнему наблюдателю части духовной практики. За пределами анализа остаётся выходящая из под власти чувственной данности высшая сущность, о которой говорил Анахарсис.

          Плоскостному множеству и безграничному движению в арийском религиозном сознании противостоит возвышающееся над ним и подчиняющее его своей воле высшее единство. Уже известная нам божественная седмица, соответствовавшая повседневным запросам, была законсервирована  и дошла до нашего времени в рамках традиционной религии и застыла в качестве архетипа навеки. Структура и функции земных и небесных духов остались прежними, но  их имена были христианизированы.  Здесь важно отметить, что  идея единого бога родилась за пределами этой, так называемой, семибожной конструкции и не могла быть её обобщением или родиться в результате соперничества между богами. Соперничество порождает идею Верховного божества, но не идею Единого бога, которая рождается параллельно с семибожным культом.

   В мифологической религии скифов высокое положение огня объясняется  почитанием его как священной стихии, как всё созидающей силы (энергии), действующей в этом мире. Не случайно, очистительная и животворящая сила огня использовалась скифами и саками в VII-V вв. до н.э. в  обряде частичного сожжения подземного деревянного сооружения при погребении   лиц высокого социального ранга.

А вот, что говорится в Нартском эпосе о функции огня. Всё созидающий и всё поглощающий «Огонь» возжигается Зынджыбардуагом, духом огня. Начало всех начал – огонь, но огонь, имеющий, несмотря на  свою небесную природу, все сходства с земным огнём. Это не абстрактный принцип, а реальный огонь, дым  которого тревожит небожителей. Этот огонь не есть  только трансцендентная космическая или природная сущность. Он полон социального смысла и значения. Вокруг него возникает и действует социум. Он является причиной самых ранних столкновений и конфликтов, об этом гласит мифическое предание, рассказывающее о борьбе различных духовных сил за обладание огнём и контроль над ним. Тот, кто обладает огнём, воплощает в себе мировую силу и способен устанавливать гармонию. Он готовит жертвенную пищу (физонжытæ) и возносит молитву   (куывд) богу. Хранитель огня представал перед обществом как божий избранник.

   В Нартском эпосе описывается  ритуал,  который заключался в испытании посвящаемого огнём и водой, после которого он обретал твёрдость стали, что в данном случае является и метафорой,  и признаком, отсылающим нас ко  времени  зарождения производства железа.  Практически это была своеобразная процедура инициации, так как после ритуальной  смерти  обретались и новые качества, и новое имя. Первым человеком и  первым  жрецом нового культа  стал Сауасса. Бог   создал его (сывзæрын кодта), а Зынджыбардуаг закалил  [См.: Сказания о Нартах: в 5 т. / сост. К.Ц. Гутиев. – Орджоникидзе,   1989.  Том 1. С,  16].     В осетинском языке «æвзæрын» означает: возникать, появляться, прорастать, пускать ростки, а «æвзæрст уын» - быть избранным.   В связи с понятием «æвзæрын»  следует рассмотреть идею об изначальном  присутствии в мире всех вещей и возможности быть избранным, отобранным. Ничто не возникает и ничто не исчезает для древнего мыслителя, ибо в мире есть всё, что в нем должно быть  и может быть, и ничего сверх того. Выбор  древнее созидания, поскольку  он вытекает из   действий собирателя и охотника. Представление о творении могло возникнуть лишь как следствие революционного переворота в сфере деятельности, когда присваивающие технологии уступили место производящим формам хозяйствования. С развитием производственной деятельности происходит вытеснение сакральных смыслов и замена  их утилитарными, практическими целями.

         В сказании о Сауассе мы   также находим свидетельство патриархальной  традиции, ибо он и первый человек, и первый жрец, и первый ремесленник. Но всё это он получает от духа-хранителя огня  Зынджыбардуага. Сауасса сам становится земным хранителем божественного огня,  который будет по обещанию небесного хранителя гореть вечно. Изделия первой кузницы Сауассы, хотя и символизирует прорыв к новому этапу общественного производства, обеспечивают, тем не менее, традиционную форму жизни первобытного рода. Он выковывает себе стрелы и ведёт охотничий образ жизни.

 

                                   Типы отношения религии к мифу

 

Теологический код  конкретного религиозного учения включает в себя объективно-ценностную и субъективно-ценностную структуру, которая и определяет его специфику и индивидуальное историческое лицо. В первой (объективно-ценностной) осмысляется отношение идеи единого божества к прежним мифологическим существам, духам или богам. Во второй (субъективно-ценностной) определяется место человека в природной, сверхприродной и социальной реальности, на основе субъективного переживания собственной  идентичности и её  связи с   системой  духовно-нравственных ориентиров.

       Развитие объективно-ценностной структуры шло по следующим направлениям:

      а) полный разрыв с мифическим основанием;

      б) подчинение мифического основания религиозной идее;

      в) достижение гармонии и синтеза  с мифическим основанием.

  Первые два направления рассматриваются Э. Кассирером [См.: Кассирер, Э. Философия символических форм: в 3-х т.   пер. с нем. М.; СПб.:   2002. - Т. 2. - Мифологическое мышление. С . 248-256]. История показала, что у разных религий способ взаимодействия с мифологией оказался различным и по-своему оригинальным. Установление новых отношений с миром мифа  соответственно определяло новую систему отношений с социальной и природной действительностью. Критическая составляющая религиозного сознания настолько превалирует в начальный период его зарождения, что она охватывает не только области  мифического, но и действительное наличное бытие социального, ибо представление о действительном ещё не отделено от мира мифических представлений. Поэтому критика мифического выливалась и в критику общего представления  о бытии вообще.

      Со временем, развитие религиозных доктрин ведёт к тому, что внутренний мир отвращается от внешнего мира, от природы, так что она утрачивает свою мифическую душу и низводится в некоторых религиозных учениях до мёртвой вещи. В этом случае религиозная субъективность не нуждается в каких-либо внешних определениях и не поддаётся внешнему отображению Переход от одного уровня (эмпирического) к другому (теоретическому) есть опосредование, так что знание о боге не только не теряет своей самостоятельности от эмпирического, но более того, через это отрицание и  восхождение  обретает самостоятельность. «… знание о боге, как и вообще о всём сверхчувственном есть, по существу, возвышение над чувственным ощущением или  созерцанием» [Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Кн..1. Наука логики.  Пер с нем. – М.-Л.:  , 1929. С.97]. Мифически упорядоченная социальная реальность обрекалась чистым религиозным сознанием на гибель, поскольку последнее конституировало новый  пророческий мир (библейские пророки).

     В религии Заратустры природные стихии почитаются  в силу занимаемого ими места в борьбе добра и зла. Всякая природная стихия включается религиозной санкцией в систему нравственности и  принимает сторону одной из противоборствующих сил, служа, таким образом, либо сохранению миропорядка, либо его уничтожению. Эти два направления  свидетельствуют о том, что мифические элементы, лежащие в основе религии, или вытесняются или преобразуются в контексте нравственно- религиозного смысла, ставшего доминантным в системе мировоззрения, в эпоху, когда  возникла необходимость преодолеть кризис мифического представления о социальном порядке и выработать такое  его понимание, которое могло бы базироваться на идее единого, стоящего над всем миром начала. Иными словами, преобразование социального имело духовный источник в сфере трансцендентного мышления, опирающегося на интуитивно открытые формы трансцендентальной апперцепции. В этих религиозных системах борьба между богами и демонами, под которыми понимаются природные стихии, носит поистине беспрецедентный характер. Бог сражается с сатаной, ангелы добра с демонами зла, дэвы с асурами и т.д.

     Исключением в этом отношении является религиозная система третьего типа, которая  возникает в III-I тыс. до  н.э.   Родиной этой единой идеологии,  разнообразившейся в своих вариантах, являются пространства Египта,  Мессопатамии и кочевого мира Евразии. Понимая древность и единство этих представлений  В.В.Розанов писал:  «Да, Бог везде… « в видимом и невидимом»; он «видимо» жил между нами 33 года;  но гораздо ранее  Ему же пять тысяч лет молились как «Невидимому» в храмах, главная и всеобщая черта которых была полное отсутствие изображений…» [Розанов, В.В. В мире неясного и нерешенного. Из восточных мотивов   // Собрание сочинений под общ. ред. А.Н.Николюкина.- М.  1995. С.  349].

       Что касается развития мифической религии, дошедшей до нас через скифов, сарматов и алан, то здесь исходной предпосылкой была идея о невозможности воплотить безо?бразный мир божественной первосущности в мир образов, предметов материальной действительности. Существенным моментом этой религии был отказ от создания храмов и статуй, который обосновывался тем, что высшее начало не тождествен материальному проявлению в этом мире, хотя небесные и земные духи имеют некоторое сходство с людьми и внешнее, и внутреннее, и по образу жизни. Высшая сущность характеризуется предикатами чистого бытия, единого творческого начала, истины и добра. Поэтому в этой религиозной традиции произошёл синтез мифического  представления  о силах природы (уровень земных и небесных духов) с чисто религиозными представлениями о трансцендентном божестве, которое возвышается над всем мирозданием.   Сохраняется почитание отдельных природных сил и стихий. Особенно это касается огня и воды, которые оберегаются столь тщательно, что это доказывает непосредственную связь религии с природой. Этой религиозной традиции чуждо зороастрийское представление о делении всех природных стихий в соответствии с нравственными ценностями. В природе отсутствует деление на силы добра и зла и в ней явственно присутствует соотнесённость с божественной волей. Бог является вершиной  иерархической пирамиды, включающей в себя  силы земных и небесных духов. «Небесное воинство» полностью подконтрольно божеству и достойно почитания. Не являются исключением представители хтонического мира: гумиры, уаиги и далимоны, которые выступают в качестве врагов нартов; они, в конечном счете, подконтрольны божеству, и с ними так же, как и с высшими силами, следует «поддерживать» подобающий «диалог».

      Такое понимание нашло своё отражение в дошедшей до нас доктринальной системе и в молитвенной практике обращения к единому Богу: «Дунедар?г Иун?г Кадджын Хуыцау, табу Д?хиц?н! … Мах Хуыцаума куываг Ад?м ст?м …»  (О, Великий, Единый Творец мироздания, слава тебе! ... Мы, народ, молящийся Богу! …)  После прославления бога следует  обращение к отдельным духам (зэдам и дауагам), отвечающим за земные блага. Подчёркивание в начале молитвы своей приверженности высшему началу  не случайно, и  означает понимание того, что все прочие земные и небесные силы встроены в чёткую иерархию, во главе которой находится единое божество. Таким образом, объективно-ценностная структура  развивалась в направлении синтеза мифических представлений с идеей единого божества, эманацией которого они становились. Прежние культы не уничтожались, но претерпев некоторые изменения, обусловленные новой патриархальной традицией, сохраняли своё значение в религиозной системе, отличавшейся большей возвышенностью и способностью созерцать то, что находится за пределами непосредственного восприятия.

 

                                   Три типа религиозной культуры

 

      Эволюция субъективно-ценностной структуры привела к появлению «культуры стыда», «культуры вины» и «культуры единения». Английский филолог, историк и религиовед Э.Р.Доддс, опираясь на   понятия «культура стыда» и «культура вины», введённые американскими антропологами, отмечает, что мы до сих пор являемся наследниками приходящей в упадок «культуры вины», что является фактом, который объясняет трудности в признании гомеровской  религии как таковой  [См.: Доддс, Е.Р. Греки и иррациональное Пер. с англ. - М.; СПб.: 2000. -С. 26-27].  В чём же заключается сущность этих двух важных морально-психологических и культурных моделей поведения?  Эпический герой, избегая позора от совершаемого им поступка, желая сохранить благопристойность, проецировал на внешние силы (эпических богов) своё собственное чувство стыда. Если «культура вины» исходит из радости чистой, спокойной совести, то в «культуре стыда» высшим благом  является удовольствие от признания публичных почестей и  славы. Самой грозной моральной силой для эпического сознания является не страх божий, а позор и бесславие. Здесь первично  общественное мнение, довлеющее над индивидом и формирующее чувство стыда.

    Эпические герои нарты не боятся небесных и земных духов, держат себя с ними наравне, а иногда, как в случае с Батрадзом, противоборствуют им. Напомним, что славной была смерть в бою и позорной была жизнь до глубокой старости. «Культура вины» основывается на идее беспомощности человека и переживании безнадёжности и тщетности человеческих усилий. Презрение к миру и ненависть к телу стали  «болезнью» античной культуры   и получили своё наиболее крайнее выражение в христианстве и гностицизме, хотя её симптомы проявились в умеренной форме у эллинистически образованных язычников  [См.:  Доддс, Е.Р. Язычник и христианин в смутное время: Некоторые аспекты религиозных практик в период от Марка Аврелия до Константина.    Пер. с англ. – СПб.:   2003. - С.69].     Собственный успех в этот период рассматривается как угроза, особенно в том случае, если человек явно демонстрирует его. Для этой культуры характерно   состояние религиозного беспокойства  и ощущение опасности,   исходящей от богов, поэтому страх божий является первоосновой. Опасно быть счастливым, ибо бог ревнив и вознаграждает лишь смиренных, кротких, страдающих, нищих и т.д.    [См.: Библия. Книги священного писания Ветхого и Нового Завета. Канонические. В русском переводе с параллельными местами.  Иов: 42; 12].  Как показала история, эти тенденции оказались генерирующими в развитии христианской идеологии. Таким образом, «культура стыда» основывается на страхе людского суда, а «культура вины» на страхе суда божьего. Е.Р.Доддс отмечает: «… религия и мораль изначально отнюдь не были связаны ни в Греции, ни где - либо ещё; у них разные истоки. Я полагаю, что, если прибегнуть к обобщению, религия произрастает из отношений человека со всем, что его окружает, а мораль – из его отношений только с окружающими людьми»  [см.: Доддс, Е.Р. Греки и иррациональное . Пер. с англ. - М.; СПб.:   2000, С.40]. 
Утверждение весьма спорное, т.к. мораль, как и религия, универсальна в охвате всей непосредственно данной и опосредованной реальности, всего действительного и воображаемого мира. Специфика морального сознание состоит в том, что оно фокусируется на идее ответственности людей за совершаемые ими поступки, а ответственность эта может быть личной, коллективной, и даже  распространятся на потомков. Идея воздаяния за нравственные проступки особенно актуальна для целостного и развитого религиозного мировосприятия, основу которого составляет принцип личной ответственности. Так, загробное наказание, о котором говорится в Нартском эпосе, распространяется не на потомков, а на самих агентов беззаконных действий (по крайней мере, у нас нет свидетельств, когда дети наследуют моральные долги родителей). Перед нартом Сосланном (Созрыко), путешествующему по царству мёртвых во плоти, предстают картины страданий грешников и воздаяний за добродетель, проявленную при жизни. Это целая вереница назидательных зрелищ, о которых эпический герой должен поведать, возвратившись в Верхний мир: о супругах, наказанных за то, что они в Верхнем мире тайно от семьи готовили себе еду, и теперь у одного из них изо рта сыплются горячие угли;  о муже и жене, которым просторно даже под заячьей шкуркой, так как и прежде они любили и берегли друг друга; о женщине, наделённой изобилием, за то, что и в земной жизни была доброй и отдавала, не жалея, всё, что имела   [См.: Нарты. Осетинский героический эпос в 3-х кн. Кн. 2. - М. 1989. С. 153,158,159].  Загробный мир  представляется нарту Сослану (Созрыко) в размерах, которые многократно превосходят посюсторонний мир. Он называется большим, подлинным, действительным миром (æцæг дуне), а земной мир определяется как мнимый, призрачный (мæнг дуне).

        Два противоположных мира, один из которых является изнанкой другого, одинаково богаты   описаниями и не различаются по нравственной оценке.  Земное добро освящено абсолютным светом истинного добра вечного мира, а земное зло подвергается вечному наказанию, которое также находит своё обоснование во внеземных безотносительных истинах.  Здесь действуют законы космической справедливости, которые не сопряжены с религиозной идеей страха божьего и поэтому носят назидательный характер, т.е. имеют цель  не запугать, а научить человека. Богобоязненность как религиозно - психический феномен чужда эпическому  нравственному чувству точно так же, как и любовь к богу. Последователи традиционной мифической религия не исповедует ни любви к богу, ни страха перед ним. Им также чужды   сотериологические и эсхатологические мотивы. Они считают человека в определённой степени идентичным богу, а небесное воинство ангелов и духов   божьими посланниками,   помощниками человека (ахъазгæнæг, æххусгæнæг). В молитвословии к богу и духам обращаются именно за помощью и никогда за чудом. Не говорится и о том, чтобы было сотворено нечто исключительное, необычное, выходящее за рамки повседневности. Человек сам является деятелем и вовсе не желает превратиться в существо, претерпевающее и пассивное, а к высшему началу он обращается только за содействием.

       Что же касается богоискательства, то оно не присуще религиозной «культуре единения «. Человек существует в скоординированной  системе   трёх миров: один мир дан   человеку, другой принадлежит небожителям, а третий хтоническим силам. Эта идеология накладывалась на особенности жизни в степях Причерноморья и Прикаспия, в предгорьях и горах Северного Кавказа в условиях существования воинской культуры, которая ориентирована на непосредственный мир, тогда как воображаемый мир имел дополнительное значение.

        Видимый космос противопоставлен Богу только в том смысле, что он проявлен, тогда как Высшее начало всегда остаётся невидимым (безо?бразным). Отсутствие дуализма в понимании соотношения Мира и Бога зафиксировано уже в имени Творца - Великий Бог, сотворивший Вселенную (Дунерафæлдисæг Иунæг Кадджын Хуыцау). Он вверяет   судьбы людей небесным ангелам и земным духам, которые, согласно этой религиозной системе, подчинены единому богу Хуыцау. Однако вряд ли будет соответствовать истине определение Хуыцау как   Верховного божества, так как это понятие подразумевает существование других богов и отражает ситуацию политеизма. В нашем случае никаких других богов не существует: есть только один Бог и подчинённые ему многообразные духи, силы, энергии, существующие во Вселенной. Содержащееся в традиционном молитвословии обращение «бог богов» («хуыцæутты хуыцау») есть,  по существу, не что иное, как величальная формула, содержащая элемент поэтизации в духе «царь царей» и не отображает реалий религиозной жизни.   В.Ф.Миллер отмечал, что в Осетии к духам и ангелам не прилагались названия богов, не говорилось, что Уастырджи (покровитель воинов) или Фалвара (покровитель мелкого рогатого скота) - боги  [См.: Миллер, В.Ф. Осетинские этюды (Учёные записки императорского Московского университета. Вып.1.-М.,1881)  . - Владикавказ,   1992. С. 255].  Однако его выводы, были сделаны  на основе сравнительного метода так, что политеистическая модель обосновывается фактом существования земных и небесных духов в религиозных представлениях и культах, а также  формулой «Бог богов», которая, якобы, уже содержит в себе идею существования других богов    [См.:там же. С.  239].     Земные и небесные духи, хтонические силы, наделены великим божеством властью, которая соответствует их функциям. Великий Творец управляет миром посредством этих духов, осуществляющих его волю, оставаясь, при этом, невидимым, непроявленным, неуловимым началом мироздания. Вот почему в повседневной жизни человек опирается  на подчинённые, в конечном счёте, Великому Творцу различные силы, заведующие теми или иными космическими явлениями. Вверяя себя действию высшего, безличного, абстрактного начала, он в то же время ощущает единство с конкретным эмпирически данным и непосредственно проявляющимся миром таинственных сил и энергий. Великое начало, стоящее за пределами мира и воздействующее на него через посредство множества ангелов, не могло требовать особого культа или специальных жертв именно потому, что оно представляется в качестве первоначала, непосредственно примыкающего к каждому элементу действительности, к каждому жертвоприношению и к каждому культу. Славословие в адрес Великого Бога не является вследствие его трансцендентности элементом перманентной религиозной риторики, ибо великое постигается  через умозрение и интуитивное озарение, а не через суесловие. Духи, с которыми человек встречался повседневно, играют посредством соблюдения ритуально-обрядовой практики существенную роль в организации социума, но они оставляют  значительное место и время для других житейских забот и радостей.

Религиозной «культуре единения», которой присущ особый способ знания и существования отличный от обычного,  не чужд мистицизм, понимаемый  как способность человеческого духа  непосредственно соединяться с основами бытия. Но есть и периферия этого мистического озарения и магического воссоединения с единым божеством, которое представлено в мантике, в гадательных практиках. В скифо-сармато-аланском мире такими мистиками были энареи, гадавшие на прутиках, а также упоминающиеся в эпосе колдуньи (къулбадæгус) и  знахари (дæшны).

         Таким образом, «культуре стыда» и «культуре вины» противоположна морально-психологическая и религиозная культура, нашедшая отражение в Нартском эпосе. В отличие от двух указанных культур мы определили её как «культуру единения», поскольку она продолжает древнеарийскую традицию взаимодействия человека  со всеми силами, действующими в мире на основе приоритетного значения универсального принципа бытия. Речь идёт о  том, что в данной культуре человек испытывает единство со всем окружающим космосом и находится в гармонии с его творцом. Стыд и вина, мания величия и невроз появляются в вышеуказанных культурах лишь вследствие разделённости человека с богом, когда он либо возлагает свои промахи на волю небес, либо казнит свою физическую и телесную природу, терзает свою душу, отпавшую от верховного начала и противопоставившую себя его воле. Обе эти культуры, по существу, суть «культуры разделённости» и полярно противоположны таким известным учениям, как  Веданта и Даосизм, которые   исповедуют принцип единства и исходят из него в повседневной духовной практике.  Нартский эпос даёт нам мифологические картины, в которых  в наглядно-чувственной, конкретной форме осуществляется работа духа по выработке абстрактных теологических понятий. В осетинской мифологии и религии таким единым  началом становится Хуыцау, равный  Брахману – невидимое, непроявленное   божество, творец всего сущего, проявленного, феноменального. Он вездесущ и всеведущ, не имеет никаких материальных форм и образов, однако при этом все  земные и небесные духи, которые непосредственно общаются с людьми, действуют по его воле и полностью ему подконтрольны.

       В Нартском эпосе и существующей религиозной традиции представлена исторически скоординированная монотеистическая система. Логика  эпоса связывает  его начало и конец   с именем великого Бога-Творца – Хуыцау, творческая энергия которого поддерживает нартов в их мирных буднях и в боевых походах. Он также является источником нравственного порядка, творцом ритуалов и стражем справедливости.  Таким образом, мы имеем детально разработанное монотеистическое религиозное учение, включающее в себя также почитание    различных небесных и земных духов, доныне практикуемое в сохранившейся религиозной традиции.

 

 


 

Просмотров: 5975